Недопьеса

Эгвина Фаталь

Недопьеса – поэма в прозе, пьеса или эссе, патологически разрастающееся, чтобы сойтись в точке краха, неудач, преследующих героя с той целью, чтобы в этот момент он смог вынести для себя – читателя, слушателя, зрителя с его опытом, – волю к выбору и деятельности самоосуществления. Фрагмент абстрактно взятой жизни, существующей отдельно, за скобками привычного, представленный в движении из ниоткуда в никуда, эстетический суммарный эффект от которого выше понимания в виде восприятия как воздействия.



П[р]олло[г]к

из вступительной части микроромана


Я обратил внимание на следующую закономерность: от дома до работы удается добраться ровно через 5749 знаков, разумеется, с учетом некоторых погрешностей в значении, вызванных тем, что приходится отвечать на звонки, тесниться, нарушать чужое пространство и тому подобное. Сообразуясь с логикой, каждая часть, отделенная от другой и в принципе имеющая шанс считаться самостоятельной, равна примерно тому же числу знаков. До определенного момента эти части-сцены вообще нельзя было мыслить под чем-то единым, и с тех пор ничего не изменилось. Я оставил рабочее название «Недопьеса», поскольку здесь только атмосфера и ничего кроме: можно ее в итоге расскринить в произвольном порядке, едва ли вольный жест способен нарушить стройность изложения, а именно: то тщание, с которым «выведена» каждая из частей.


Главный вопрос, который возникает до прочтения, а в случае, как данный, и после: «О чем «Недопьеса»?». Правильнее всего опустить суть дилеммы и не терзаться ее решением, что я делал исправно на протяжении нескольких лет, пока сам не стал задаваться тем же вопросом. Гипотетически, за время, положенное на ответ, Стивену Лабержу и Говарду Рейнголду удалось разобраться с проблемой мнемонического вхождения в осознанное сновидение. В итоге трудность положения вынудила меня штудировать, попеременно вбивая в поисковой строчке то одного автора, то другого, то третьего, с их романами, пьесами и повестями, но более или менее внятного пятистрочного анализа в виде коротких рецептов, которые прилагают к щам, не нашлось, как и объяснения тому, что из себя представляет подчующий этим блюдом повар. Итак, чего же ему ждать вечером пятницы от публики? От публики, надеющейся на простую домашнюю еду, а не изысканные щи, в которые он добавил щепотку того и щепотку этого, разумеется, не с целью поразить ум и воображение собравшихся, а просто потому, что начиналось всё вполне невинно, как полагается, – щавель, лук и прочее... Вся опасность, как выяснилось, таилась в последнем – «прочем». Щи вышли отменные, не признать этого невозможно, но есть, не имея в полной мере представления о том, что отправляешь в желудок, нельзя.


Второстепенный вопрос, также требующий разрешения, – почему я пишу ex hominis facie. В силу не прекращающегося господства гендерного шовинизма в литературе? Нет, разумеется. Скорее оттого, что ей, литературе, не свойственно защищаться, в отличие от него – автора, или как вам будет угодно.


Третий и заключительный, надеюсь (не стоит так углубляться): для кого «Недопьеса»(?). Вопрос простой, но, как показывает время, алчущий ответа. Книга для тех, кто не справляется с собственным потоком сознания и желает поглазеть, как с ним не справляются другие.


Вступительная часть названа, как видите, в честь художника-модерниста Джексона Поллока, который, по словам Гарольда Розенберга, «трансформировал живопись в экзистенциальную драму, а то, что явилось на холсте, — это не изображение, а случай». И затем еще вот что добавил: «Важным событием было решение рисовать для того, чтобы просто рисовать». Книгу я посвящаю всем тем, да не всем тем, а всем тем (читать возвышенно), кто своими телодвижениями, подобно Поллоку вокруг холста, воплощает освобождение от ценностей: политических, эстетических, моральных.


***

Закон производства в том, что пастух должен приглядывать за овцами: ибо они должны быть живы и здоровы, овцы – смотреть за травой, чтобы та была ощипана равномерно. В противном случае, когда овцы несут бдение за своим загулявшим или погрузившимся в раздумья пастухом, рамки жанра нарушаются, что грозит жесткой рассинхронизацией трех «о»: «овцы», «отымели», «очень легковесного пастуха». И вот первое из «о»: съели траву и принялись за третье – своего так называемого пастыря, пока тот был в отключке. Он позволил им это, не иначе, но недоумение их, сопровождающееся густым сонорным блеянием, длилось совсем недолго. За ним воцарилась давящая тишина: никакого надлома, надрыва, даже намека, по которому можно было бы распознать, что вот оно – случилось и творится у тебя на глазах. Ни плакать, ни истекать по́том, ни дразнить свои слезные железы ядовитыми испарениями, доносящимися из распахнутых окон Кере́шта ближе к полуночи.


– Не ступай на эту полосу! – неоднократно наставлял я себя. – Ты непременно оступишься и упадешь. Так и вышло. Керешт тем временем спал, как делают все, кому больше нечего добавить к вышесказанному. И мне оставалось только бесстыдно пялиться на его скорченное тело: деревья, кусты и дома, кажущиеся во мраке у́же, костлявее и мертвее обычного. Написавший эту пьесу – пьесу, настолько же незадавшуюся по конструкции, насколько и удавшуюся в этом смысле, – вероятно, мало думает о форме, что заставляет форму трудиться над собой самостоятельно. По счастью, я не леплю и не обжигаю горшки. По счастью для горшков. Иначе: что важно – сосуд или его содержание?.. Для Люце́и важно последнее, поскольку она работает с уже готовыми сосудами, как минимум с двадцатью пятью за раз, сидящими перед ней в школьной форме. Но, как полагается, и формой нельзя пренебречь, потому она как негатив пленки – место пустот заполняют черные дыры, и наоборот. Для Лау́ры важна форма: имеет ли она своей основой круг, квадрат или трапецию – второстепенно. В сущности, это верно, поскольку вещь должна быть очертабельна, то есть всё должно быть ограничено определенным числом точек, чтобы можно было нанести их на лист или холст. Если ты остров, даже необитаемый, ты уже заранее вписан в картографическое пространство, ты попал на него. Для Си́львии важен материал, попросту тесто, из которого ты сделан, а значит, и исходный, и конечный вариант тебя самого, поскольку форма и содержание – это небрежность Бога, испытывающего тебя на прочность, а то, что делает тебя тобой, константно. Все эти «для», «ля» не меняют сути: есть жанр и есть говорящие головы, делающие одушевленное из неодушевленного, живое на неживом. И если вернуться к началу и задаться проблемой законов производства, то существует только один: внутренняя пустота, которую ты заполняешь настолько безответственно и безоглядно, насколько это возможно. И сами овцы, разбросанные по полю в хаотичном порядке, – не что иное, как капли краски на холсте и одежде Джексона Поллока, бежавшего от самого себя к себе, теряя терпение донести что-то до зрителя. Кто-то в неброской одежде заметит из своего угла, что нести следует аккуратнее, чтобы не расплескать по пути драгоценные капли, а в данном случае налицо (и на лицо, и на холст) тремор верхних конечностей и неумение выразить мысль доступно для обывателя. Но наши вкусы изменчивы, спустя полстолетия их [вкусы] крадут вместе с некогда неодобряемыми полотнами, потому что вследствие «за дорого», примерно в сотню миллионов долларов, можно продать тому, кто в неброской одежде заметит из своего угла, что нести следует аккуратнее, чтобы не расплескать... И я тоже старался нести себя аккуратнее, но в итоге расплескал по пути…

ISBN: 978-5-9908446-7-4

УДК: 82-1/29(821.161.1)

ББК: 84.7(2Рос=Рус)